05:27 

Писала, писала и наконец дописала...

Элата
Хле́ба и зре́лищ! (лат. Panem et circenses) — возглас римской черни в римской империи (Ювенал, сат. X). Существует удачный перевод этой фразы (с точки зрения ее эмоционально-культурной составляющей),- "Жрать и ржать".
...новый фик по непривычному пейрингу. Не то чтобы я против самой идеи МакЧехова, но сама по ним писала впервые.
Название: Oh Love
Автор: Элата
Бета: Люси Дюма
Фэндом: Star Trek (Reboot)
Жанр: слэш, романтика, юмор, POV, AU
Пейринг: МакКой/Чехов, упоминаются Кирк/Спок
Рейтинг: NC-17
Размер: миди
Дисклеймер: отказываюсь от всего кроме своей больной фантазии.
Саммари: Меня зовут Павел Андреевич Чехов. И я не привык жаловаться на жизнь. В конце концов, русскому иммигранту в США редко приходится легко, особенно если мать и отец остались на родине, а тебе всего-то двадцать лет и за плечами у тебя лишь старенький рюкзак с вещами, да скудный запас денег на первое время. И огромный багаж знаний, которые так и не стали востребованными в твоей родной стране...
Примечания: Все совпадения с упомянутым в тексте фильмом сознательны.


Меня зовут Павел Андреевич Чехов. И я не привык жаловаться на жизнь. В конце концов, русскому иммигранту в США редко приходится легко, особенно если мать и отец остались на родине, а тебе всего-то двадцать лет и за плечами у тебя лишь старенький рюкзак с вещами, да скудный запас денег на первое время. И огромный багаж знаний, которые так и не стали востребованными в твоей родной стране. Хотелось хотя бы в этой стране чего-то добиться, показать, что не просто так преподаватели называли гением, что три года в давящих стенах Физмата были не напрасной тратой времени.
Но, не сложилось. Когда я только приехал, наудачу, без связей, то почти не знал языка. Мозг, привыкший к строгой изящности формул, дал сбой, когда дошло до изучения английского. И внезапно подвернувшаяся работа в отделе статистики небольшого медицинского центра в Сан-Франциско стала для меня спасением от голода или, что ещё хуже, – от позорной участи работы за стойкой в ближайшем Макдональдсе. Тогда я думал, что работа временная. Нужно было подучить язык, закончить понемногу то, что должно было в один прекрасный день стать моей кандидатской диссертацией, и тогда уже окунуться в привычный мир науки.
С тех пор прошло почти два года.

***


Утро в медицинском центре начинается всегда одинаково. К девяти утра, когда я прихожу на работу, раздевалка уже почти пуста. Усталые сёстры и ночные дежурные врачи вяло переговариваются с дневной сменой, предвкушая блаженный отдых. Вот Кристин Чепэл, улыбчивая блондинка с тихим мягким голосом – старшая медсестра в отделении нейрохирургии, на которой в основном и специализируется наш центр. С ней я познакомился в первый же свой рабочий день. Она здорово помогала мне, пока я осваивался. Вот Нийота Ухура – темнокожая красавица-секретарь нашего главного врача. Она любопытна, как все женщины, но далеко не каждая женщина может похвастаться таким острым слухом. Она знает буквально всё, что происходит в центре. И всегда потрясающе выглядит. Вот Дженис Рэнд, белокурый ангел на вид, сестра из радиологии. У Дженис есть только один недостаток – она всё время старается втянуть в общественную деятельность всех окружающих. Постоянно выступает в защиту кого-то, или против кого-то, исправно голосует, состоит в массе сообществ и ассоциаций. Но толку что-то не видно – один шум.
Раздевшись, спешу в свой маленький кабинет. В России это казалось бы непозволительной роскошью, но тут я делю его лишь с парой доживающих свой век белых лабораторных мышей и кофеваркой. Не считая конечно письменного стола с компьютером и высоких железных шкафов, прячущих в себе бесчисленные папки. По дороге, как обычно, повстречаю доктора Спока Грейсона – нашего заведующего инфекционным отделением. Он как всегда строг, собран и молчалив. Кто знает, что таится за непроницаемым взглядом чёрных глаз и аккуратной стрижкой. Застёгнутый на все пуговицы идеально выглаженный халат, ровно, как по линейке, две ручки в нагрудном кармане, всегда свежая белоснежная рубашка и стрелки на тёмных брюках, о которые, кажется, можно порезаться. В него влюблена добрая половина медсестёр и врачей в центре.
– Мистер Чехов, – выверенный до миллиметра кивок завораживает.
– Доктор Грейсон, – вежливо улыбаюсь в ответ. Кристин говорит, что я как солнышко, когда так улыбаюсь. Может, в буднях врачей именно солнца и не хватает, а улыбаться коллегам и пациентам мне не сложно.
– Чехов! – звонкий голос Ухуры настигает меня уже на пороге кабинета. – Тебя вызывает МакКой, – в голосе темнокожей красавицы искреннее сочувствие, а у меня по спине бегут мурашки. В больнице есть только один человек, которому я не могу улыбаться. Ни строгий доктор Грейсон, ни заведующий моргом доктор Маркус, ни даже доктор Пайк, возглавляющий больницу, не вызывают во мне такого страха, как заведующий отделением неврологии. Доктор Леонард МакКой мой персональный кошмар. Он всегда приходит на смену раньше всех, а уходит последним. Часто срывается на ночные вызовы. Похоже, что дай ему волю – и он вовсе будет жить в центре, прерываясь лишь на обед и короткий сон. Я знаю по рассказам Кристин, что когда-то давно он был женат, а после развёлся со скандалом из-за того, что жена уличила его в связи с мужчиной. Лишила его всего, запретила видеться с дочкой. Он так и говорил, что бывшая оставила ему только кости. Почти все зовут его Боунсом. За глаза конечно – попасть в настоящую немилость у МакКоя – значит поставить крест на своей работе в этом центре. Кроме должности заведующего отделением он имеет решающий голос в кадровых вопросах. Не боится его разве что доктор Грейсон, с которым они собачатся минимум раз в неделю к общему удовольствию. Спок виртуозно выводит Боунса из себя, после чего его раздражение уже не касается остальных хотя бы до окончания смены. И все испытывают к Грейсону молчаливую благодарность за передышку. Я же в присутствии доктора МаКоя испытываю подлинный ужас. Да что там – даже отчёты для него у меня валятся из рук. Несколько раз я допускал чудовищные в своей нелепости ошибки, и только благодаря молчаливой поддержке доктора Пайка я всё ещё работаю здесь.
– Спасибо, Нийота, – через силу улыбаюсь в ответ.
А ведь день так хорошо начинался. Почти выспался, успел на поезд, по дороге на работу получил подтверждение о том, что мою статью приняли для публикации в журнале, да ещё и смог купить любимый сорт кофе в магазинчике за углом. И всё это перечёркнуто вызовом в кабинет Боунса. Хвалить точно не будет. Он вообще не знает, как это – обращаться к подчинённым иначе, чем с раздражением и злостью. Или если очень повезёт – с равнодушием. Оставляю в кабинете сумку и на подкашивающихся ногах направляюсь к кабинету МакКоя, чувствуя себя приговорённым, идущим к месту казни. Боже, как я жалок.

– П-простите, вы просили зайти? – я минуту мялся перед дверью, прежде чем осмелился хотя бы постучать и зайти, поблагодарив всех богов, в которых не верю, за то, что в больнице были обычные добротные старые кабинеты, а не новомодные аквариумы, за дверями которых не спрячешься от неизбежного. Краем глаза я успел заметить, что в кабинете есть кто-то ещё, а после моим вниманием безраздельно завладел его хозяин.
– Да, – суровый взгляд тёмных зелёных глаз словно пригвоздил меня к месту, заставив вжаться в дверь спиной. – Мистер Чехов, потрудитесь объяснить, что это? – Боунс постучал пальцем по знакомой синей папке, которую я только вчера вечером передал Кристин. Месячный отчёт по расходам отделения. Так и знал, что снова напортачу.
– О-отчёт, – голос сел, так что я сам едва себя услышал.
– Отчёт, вот как, – он криво усмехнулся. – Что же, мистер Чехов, государство и инвесторы ежегодно вкладывают в систему здравоохранения средства, которые превышают бюджет какой-нибудь Банановой республики. И мы не можем себе позволить безалаберности в отчётах о расходах из-за некомпетентности сотрудников отдела статистики, – голос МакКоя так и сочился ядом. – Заберите этот бред и исправьте, – я даже не заметил, как он поднялся из кресла и подошёл, сунув мне в руки папку со злополучным отчётом. – Свободны, Чехов.
– Д-да, – взгляд против воли прикипел к ярко-синей клипсе ручки, выглядывавшей из нагрудного кармана его халата. Он действовал на меня, как удав на кролика. Словно в следующую секунду набросится на беззащитную добычу и проглотит одним махом. Но внезапно это гипнотическое оцепенение разорвал знакомый голос.
– Паша? – из-за плеча МакКоя показалась чуть растрёпанная чёрная шевелюра и хитрые улыбчивые глаза Хикару Сулу. С ним я познакомился год назад в кафетерии Калифорнийского Университета, куда по возможности ходил слушать открытые лекции, казавшиеся мне интересными. Теперь я уже достаточно знал язык, чтобы понимать их.
– Хикару? – я знал, что Сулу студент медицинского, но увидеть его всё равно было неожиданно и, что скрывать, – приятно. – А ты как здесь?
– С сегодняшнего дня начинаю проходить здесь резидентуру, – Хикару улыбнулся. – Круто, ты не говорил, что здесь работаешь.
Я покосился на Боунса.
– Да, работаю, – было ужасно стыдно вот так сразу выставлять себя идиотом в глазах приятеля. Кроме Сулу и девушек с работы я в Штатах друзьями так и не обзавёлся. Не считать же таковыми студентов, с которыми мы несколько раз виделись на лекциях. И оттого мнение Сулу было важным. А я как обычно сел в лужу.
– Чехов, я сказал, вы свободны, – напомнил о себе Боунс. – Или вам нечем заняться?
– Есть, да, извините доктор МакКой, – едва ли он понял меня из-за внезапно появившегося акцента. А я судорожно пытался нащупать дверную ручку.
– Подожди меня, я скоро, – крикнул мне вслед Хикару, когда дверь наконец поддалась, выпуская меня из кабинета моей персональной Немезиды от медицины. Невозможный человек, страшный, подавляющий. И как только Кристин могла с ним работать?

Сулу нагнал меня в конце коридора – совершенно не хотелось торчать возле двери в кабинет МакКоя дольше необходимого. И без того чувствовал себя оплёванным.
– Эй, Паша, это что сейчас было?
– Боунс, – прошептал я, прижимая папку со злополучным отчётом к груди.
– Что? Эй, я тебя не узнаю. Кто ты и куда ты дел солнышко Пашу Чехова? – Хикару привычным жестом взъерошил мои непослушные кудри – мамино наследство. И апатия начала понемногу отступать. День только начинался, чёрт с ним с отчётом, нужно было просто абстрагироваться от того, кому придётся его повторно сдавать и пересчитать всё ещё раз. Вряд ли займёт много времени.
– Пойдём, угощу тебя кофе, а не той бурдой, что подают в кафетерии, – я слабо улыбнулся и махнул рукой Сулу, призывая следовать за мной.

– Почему именно к нам? – мы расположились в моей маленькой крепости с чашками кофе. – Я думал ты в госпиталь при университете пойдёшь в резидентуру.
– Я тоже так думал, – кивнул головой приятель. – Только потом оказалось, что в округе только МакКой занимается исследованиями в той области, которая мне интересна. Да и конкурс туда такой, словно они пилотов в космическую программу набирают. Здесь всё-таки спокойнее. Ну, а теперь рассказывай, почему ты перед МакКоем как тряпка себя ведёшь? Я привык, что ты болтаешь без умолку и за словом в карман не лезешь, ты оказывается полон сюрпризов.
Я вздохнул.
– У тебя бывало когда-нибудь такое, что от человека мороз по коже? Без причины, просто с первого дня знакомства? – Хикару прищурился и покачал головой. – А я вот, как сюда пришёл и в первый раз его увидел, так сразу начало всё из рук валиться. Ты не думай, тут и более странные врачи есть. Тот же доктор Грейсон вообще как с другой планеты. Я его улыбающимся за два года не видел ни разу. И говорит он как-то чуднО. Или вот наш старший патологоанатом. Да и Пайк, если хочет, тоже не самый приятный человек. Но Боунс – он другое дело. Будто у него кроме работы вообще ничего в жизни нет. Вроде бы живой человек, а человеческого в нём нет ни капли. Я как-то с ним на лестнице столкнулся, он так на меня глянул, что я от неожиданности очки уронил и разбил, пришлось потом два дня почти вслепую печатать. Ничего не могу с собой поделать. В отчётах постоянно ошибаюсь, хотя у других всё нормально.
– А почему Боунс? – Сулу сделал ещё глоток кофе.
– Ему ещё до меня такое прозвище дали. Говорят, что жена после развода оставила ему только его кости.
– Ну вот, говоришь ничего человеческого. Была же у него жена.
– Да, была. Только если Дженис и Кристина не выдумывают, то он ей с каким-то мужиком изменял, поэтому и развелись. Даже с дочерью видеться запретила.
– Да-а-а, дела. Так он, что, получается – по мальчикам? – Сулу поиграл бровями, а я почувствовал, как к щекам приливает кровь.
– Он вообще ни по кому, судя по тому, сколько времени в больнице проводит. Приходит раньше всех, уходит последним, если поступает кто-то тяжёлый приезжает даже посреди ночи и в операционной по десять, а то и двенадцать часов стоит. И так уже десять лет.
– Тебя послушать, так он машина, а не человек.
– Ну уж нет, почётное звание робота у нас носит доктор Грейсон, – я рассмеялся. – Но даже у него есть к кому домой возвращаться. МакКой просто не создан для работы в коллективе и жизни с кем-то. Он постоянно раздражён и срывается на любом, кто под руку попадётся.
В непринуждённой беседе прошло ещё минут десять, после чего Сулу заторопился «в пасть льва», как он сам со смехом выразился, а я обратился к исчёрканному Боунсом отчёту. Чем быстрее я с ним покончу, тем лучше будет для всех. Если повезёт, то после его сдачи я с МакКоем не столкнусь ещё пару недель.

***

Жизнь после появления в больнице Хикару вошла в привычную колею. Я оставался всё тем же бесспорно гениальным работником в глазах всех, кроме Леонарда МакКоя, понемногу собирал материалы на новую статью, слушал лекции в университете, выпивал с Сулу, пару раз сходил на свидания, закончившиеся ничем, и шарахался от Боунса как от чумы. Так незаметно пролетели два месяца. И за бесконечными, как и всегда, отчётами и нервным ожиданием решения о публикации новой статьи я совсем забыл, что традиционная вечеринка в честь Хэллоуина была обязательной. У нас была небольшая больница, и Пайк настаивал, чтобы на вечеринках присутствовали все, кроме дежурных врачей. Тем более что именно сейчас тяжёлых пациентов к счастью не было. Нийота обмолвилась, что Пайк специально поменял график дежурств, чтобы Боунс присутствовал на вечеринке. Впрочем, можно было предположить, что он в своей обычной манере будет сидеть в стороне и смотреть на всех волком, потягивая что-то из бокала. И я не имел никаких намерений мешать ему в этом, надеясь оказаться где-нибудь подальше от облюбованного им угла. Но обстоятельства в лице неунывающего Сулу были против меня.
– Знаешь, что тебе нужно? – дело было за пару дней до вечеринки. Хикару только что вышел из операционной, где ассистировал Боунсу, и едва ли не растёкся на неудобном стуле. Я заканчивал нудную сводку для онкологии и за Сулу наблюдал вполглаза.
– Очаровать его.
– Что, прости? – надеюсь, я ослышался.
– Ну, приударить за Боунсом. Я же знаю, ты тоже не по девочкам.
– Но и не по монстрам! – в голове просто не укладывалось, как Хикару мог такое придумать. Мало ему было полгода назад чуть не силком вытащить из меня признание, что девушки меня никогда не привлекали, даже самые красивые, так он ещё и использовать это решил. Против меня же. – Ты хоть соображаешь что несёшь? Да он на меня иск за домогательства подаст и глазом не моргнёт.
– Не подаст. Я же не заставляю тебя ему в штаны лезть. Будешь расточать ему улыбки, поболтаешь, очаруешь в общем, как ты это умеешь. Ты ведь умеешь, Паша, не спорь.
– Хикару, мы говорим о Боунсе. Я не могу! То есть я могу, но не с ним. Я его боюсь!
– Ну постарайся. От твоей улыбки и айсберг растает.
– Он не айсберг, – я тяжело вздохнул. – Я вообще не знаю, что он такое.
– Хотя бы попробуй. Не всё же тебе трястись от одного его вида. Это просто смешно.
Как ни неприятно было это признавать, но Сулу был прав. Нельзя было бесконечно бояться человека, с которым неизвестно ещё, сколько времени придётся работать бок о бок. Даже если мысль о том, чтобы просто подойти к нему на вечеринке и заговорить просто так, без необходимости вызывала у меня неподдельный ужас.
И вот сейчас я стоял, судорожно стискивая стакан в руках, и осторожно оглядываясь по сторонам. Боунса было не видно. То ли высокая широкоплечая фигура затерялась среди гостей, то ли он всё же нашёл способ избежать посещения вечеринки. Куда приятнее было видеть в неформальной обстановке Ухуру, Дженис и даже мечтательный взгляд Кристин, направленный в спину Спока. Её нимало не смущал стоявший рядом с Грейсоном молодой светловолосый и голубоглазый мужчина. Я знал, кто это. Капитан Джеймс Кирк, несмотря на свою молодость, был жемчужиной ВВС и кандидатом в космическую программу. И присутствовал здесь по личному приглашению доктора Грейсона. Все знали об их отношениях. Не то чтобы можно было усомниться, глядя на эту пару. Я немного завидовал тому, с какой гордостью и нежностью доктор смотрел на Джима. И тот отвечал ему тем же. С Кирком можно было поболтать о многих вещах, которые совсем не вязались с его внешностью хулигана и высоким званием. Джеймс был человеком-парадоксом, но приятным и интересным. Он обернулся, заметив меня, и поднял руку в приветственном жесте, сверкнув широкой задорной улыбкой. Я уже хотел направиться в их сторону и украсть Кирка у его любимого доктора на какое-то время, когда меня нашёл Хикару.
– Отличная возможность. Боунс один на балконе, – я подавил разочарованный стон и опрокинул в себя остатки бренди из стакана. Неужели у МакКоя не нашлось благовидного предлога отказаться от посещения вечеринки? Ведь столько раз удавалось.
– Мне всё равно не нравится эта идея.
– Давай-давай. А как же этот ваш принцип: «Русские не сдаются»?
– Я столько не выпью, – совершенно серьёзное замечание вызвало у Сулу приступ хохота.
– Иди, – он сунул мне в руки два стакана, судя по виду с виски, и подтолкнул к выходу на балкон. Мне в голову совершенно некстати пришло, что я в этот момент был прямо-таки до отвращения похож на персонажа старого советского фильма «Служебный роман». Что я делаю? Пытаюсь очаровать местную Мымру? Только наша Мымра на две головы выше меня, в полтора раза шире в плечах, обладает ярким южным акцентом и двухдневной щетиной. И при желании плюнет на клятву Гиппократа и переломает мне все кости по очереди, если все слухи о причине его развода с женой всего лишь слухи. Впрочем, отступать было некуда – упрямству Сулу можно было при жизни поставить памятник. Вот и сейчас он пристально наблюдал за моими передвижениями.
МакКой в самом деле обнаружился на балконе. Меланхолично курил и смотрел куда-то вниз на городские огни. Даже не обернулся, хотя наверняка слышал мои шаги. Казалось, что он мог услышать не только шаги, но и моё сердце безо всякого стетоскопа – так громко стучала кровь в ушах.
– Д-доктор МакКой…
– Что ещё? – видимо, я не первый попытался составить ему компанию. Он так и не обернулся, лишь немного повернул голову, смерив меня тяжёлым раздражённым взглядом. – А, это вы Чехов. Что-то хотели?
– Я, – в голове словно вакуум образовался. О чём с ним говорить? Не о погоде же. – Я подумал, может, вы выпить захотите, – самое сложное – заставить себя сделать шаг вперёд и протянуть толстостенный стакан трясущейся рукой, отчаянно надеясь, что он не заметит в рассеянном свете отдалённых фонарей и окон, как я нервничаю.
– Вы ошиблись, – голосом можно было лёд для виски морозить. – Мне с утра на смену и в отличие от вас мистер Чехов, тремор рук для меня непозволителен.
Заметил. И то, как я покраснел от его слов, наверняка тоже не укрылось от его внимания.
– Я тоже стараюсь не пить перед работой…
– Тогда зачем вы это притащили? – Боунс криво ухмыльнулся, покосившись на стаканы в моих руках.
– Чтобы выпить, – голос позорно опустился до шёпота. – Но, видимо, ошибся.
– И не впервые, – МакКой с видимым удовольствием затянулся, отворачиваясь. Вид, открывавшийся с балкона, явно занимал его больше, чем вся вечеринка и уж точно больше, чем я.
– Я прошу прощения, – горло перехватило. – Впредь постараюсь не допускать ошибок в отчётах по вашему отделению.
– Рад, что вы способны учиться на своих ошибках, мистер Чехов, – даже головы не повернул. Я не знал, о чём с ним говорить. Повисшее молчание почти физически давило на плечи. Понятия не имею, как я додумался до того, чтобы невпопад ляпнуть очевидную глупость.
– А вы знали, что Скотч на самом деле изобрела одна старушка из России? – что же, это бесспорно возымело эффект – доктор закашлялся, очевидно, поперхнувшись дымом.
– Мистер Чехов, что вы несёте? – откашлявшись, прохрипел МакКой, глядя на меня так, словно у меня третий глаз на лбу открылся. – Это что, ваш национальный русский юмор? Тогда его определённо переоценивают.
– Вовсе нет. Многие вещи изобрели в России, только об этом никто не знает. Мы всё-таки великая страна, – а вот патриотизма в голос следовало бы напустить поменьше.
– Ах да. Русские и их самомнение, – МакКой отдышался, голос снова звучал ровно, а в пальцах всё ещё тлела сигарета, опасно приближаясь горящим угольком к коже. – Избавьте меня от своих откровений, Чехов. Вам что, нечем заняться на вечеринке, где присутствует толпа одиноких девушек?
– Меня зовут Павел Андреевич, – зачем я это сказал, ну зачем?
– Я запомню, – окурок отточенным жестом отправился в урну. – У вас ко мне всё?
– Н… да, – под пристальным взглядом я стушевался.
– Тогда до свидания, мистер Чехов.
– Д-да, конечно, – я попятился к двери, будто за ней была не шумная вечеринка, а райский сад. Боунс продолжил смотреть в ночь, едва ли обратив внимание на моё позорное бегство. Стаканы так и остались в моих руках, никому не нужные.
Сулу поджидал меня у стойки, озадаченно нахмурившись, когда я поставил стаканы на полированную поверхность, покрытую тёмными пятнами, о происхождении которых оставалось только догадываться.
– Ты почему виски не отдал?
– Он не пьёт. Завтра смена.
– Вот оно что. И как прошло?
Я вздохнул и залпом опустошил один из стаканов.
– Никак. Ничего не выйдет.
– Вы хотя бы поговорили? И о чём.
– О странностях русского юмора.
– Странная тема для первого неформального разговора.
– А о чём, по-твоему, мне с ним разговаривать? О теории струн или о природе чёрных дыр? А, может, обсуждать антиматерию или теории Зефрама Кохрейна? Или о нейрохирургии, о которой я знаю только статистику по нашей больнице? Ничего не получится. У меня от него ноги подкашиваются. Может, как-нибудь без ухаживаний обойтись? Он даже не понял, чего я хотел.
– И будешь дальше по два раза переделывать для него отчёты и заикаться при встрече? Или снова ползать перед ним на коленях по полу в туалете? – а вот это было обидно. Я всего-то зашёл поправить линзу, и надо же было именно в эту минуту Боунсу войти следом. Линзу пришлось искать по всему полу и всё равно безуспешно. Хорошо хоть после опыта с разбитыми очками в моей сумке обосновалась коробка с однодневными линзами.
– Всё равно. Я так не могу. Я его боюсь. И не знаю, о чём с ним говорить.
– Найди нейтральную тему, но что-нибудь интеллектуальное. Он, знаешь ли, очень умён.
– Знаю, – в образовании и умственных способностях Боунса я уж точно не сомневался. Только в наличии у него сердца. – Только это всё равно бесполезно.
– Иди-иди. Смелее, ты же у нас гений, всё получится, – Хикару легко было говорить. Это не его отправляли производить впечатление на МакКоя.
Смелости в себя я не ощущал, только страх и смятение. И больше всего мне хотелось не застать доктора на балконе по возвращении. Но он был там. Снова курил и наверняка о чём-то размышлял.
– Э… простите, это снова я, – он обернулся и тяжело вздохнул.
– Мы вроде бы всё друг другу сказали, Чехов и даже попрощались, что вам ещё?
– Ну…э-э-э… давайте тогда снова поздороваемся, – снова некстати вспомнился этот чёртов фильм. Хотя даже его герой, по-моему, не был так жалок. – Здравствуйте, доктор МакКой.
– Добрый вечер, – сухо обронил Боунс и отвернулся.
– А вам здесь не скучно в одиночестве? Вечеринка вроде весёлая.
– Я привык к одиночеству и мне не бывает скучно. Если вас так угнетает одиночество, так и шли бы развлекаться вместо того, чтобы мне досаждать.
– Н-нет, что вы, совсем не угнетает, – воцарившееся молчание – вот что было по-настоящему угнетающим.
– А может, поговорим о чём-нибудь? Ну, если вы не хотите идти в зал, – только сейчас я заметил, что он не в костюме. Даже признанный противник бездумного маскарада доктор Грейсон, не иначе поддавшись на уговоры Джима, щеголял в порванном и заляпанном кровавыми пятнами халате и позволил наверняка тому же Кирку нарисовать на своём лице несколько шрамов. А Боунс пришёл на вечеринку в обычных джинсах, свободной рубашке и потрёпанной куртке, в которых его изредка можно было увидеть по дороге на работу. На его фоне я в Советской военной форме смотрелся довольно глупо. – Вот вы, например, к поэзии как относитесь?
– Уважительно, – буркнул МакКой наконец повернувшись ко мне лицом.
– А вы знаете, что самые гениальные поэты рождались в России?
– Мог бы с вами поспорить, Чехов, но вы же и слушать не станете, – скептически хмыкнул он в ответ.
– Хотите, я могу вам прочесть что-нибудь? Чтобы доказать мою правоту?
– О, я нисколько не сомневаюсь в том, что русские поэты заслуживают внимания, но может не стоит? – похоже, его не радовала перспектива меня слушать, да и ситуация признаться была весьма неловкой. Но меня несло, то ли от выпитого виски, то ли от того, что я провёл в обществе своего кошмара больше пяти минут и всё ещё был жив.
– И всё-таки я настаиваю. Мне хочется произвести на вас приятное впечатление.
– Вы уже произвели, – я так и не понял, издевался он или сказал это всерьёз. В рассеянном свете сложно было понять по глазам, что они выражают – насмешку или одобрение.
– Хочется укрепить это мнение. Я не буду вас очень утомлять. Что-нибудь короткое из Серебряного века. Вот, например:
«Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.

Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.

И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.

И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у Царских Врат,
Причастный Тайнам, – плакал ребенок
О том, что никто не придет назад».

Это было, пожалуй, единственное стихотворение, что я запомнил из всей школьной программы. Впрочем, нет. Было ещё про фонарь и аптеку, но это казалось уж совсем простым. Покосившись на доктора, я вздохнул. Лицо осталось непроницаемым.
– Ни слова не понял. Но звучало красиво. О чём оно?
Я коротко пересказал, сомневаясь, что смог донести мысль. Но всё-таки это был уже диалог, а не моё сольное выступление.
– У вас удивительно многословный и сложный язык. Надеюсь, на этом демонстрация вашего артистизма закончится?
– Я ещё петь умею… и танцевать, – точно алкоголь в голову ударил, раз я начал такое ему рассказывать.
– О нет, простите Чехов, но русских народных танцев я точно не переживу. Оставьте меня наконец в покое, не знаю, чего вы добиваетесь, но у меня от вас уже голова болеть начинает.
И стоило бы мне именно тогда принести извинения и уйти, признавая поражение. Но чуть ослабленные небольшой дозой алкоголя тормоза отказали мне окончательно. Стало просто по-человечески обидно за такое отношение.
– Вы… да что вы за человек такой?! Вам ничего не нравится! Ни как я читаю стихи, ни как я работаю, ни как я дышу. Как и все вокруг вас! Знаете почему? Потому что вы чёрствый, бездушный сухарь! – я сам не заметил, как сорвался на крик. – Да у вас сердца нет! В вас нет ничего человеческого, ни капли! Вы даже своих пациентов рассматриваете только как досадную помеху вашему драгоценному спокойствию, – я почувствовал, как меня кто-то схватил за руку и пытается увести.
– Паша, прекрати, – раздалось над ухом шипение Хикару. – Доктор МакКой, простите его, он выпил и не понимает что говорит.
– А мне кажется, прекрасно понимает, мистер Сулу. Пусть выскажется, – лицо Боунса застыло восковой маской, на балкон, привлечённые моими криками, вышли ещё несколько человек, но мне было уже всё равно.
– Чудовище! У вас вместо сердца медицинский справочник! Можете вышвырнуть меня с работы за это, но я очень рад, что наконец смог высказать вам это в лицо! – я замер, ожидая отповеди, а то и удара, но Боунс молча потушил сигарету и стремительным шагом прошёл мимо, оттеснив плечом замершую в дверях Кристин и удаляясь куда-то в толпу.
– Что на тебя нашло?! – взвился Хикару. – Это твой способ преодолеть страх перед ним? Быть уволенным с работы за оскорбление уважаемого врача? Ты ещё грант не получил – на что жить-то будешь? На зарплату работника Макдональдса или заправщика?! Ты понимаешь, что тебя с такой записью в личном деле ни в один центр не возьмут?!
Понимал ли я? Конечно понимал. Но сказанных слов было уже не вернуть. Вред был причинён, и оставалось только ждать неизбежного наказания.
С вечеринки я ушёл почти сразу. Даже общение с Джеймсом Кирком уже не казалось мне столь привлекательным. Раз за разом прокручивая в голове всё то, что я высказал Боунсу я понимал, что на моей американской мечте теперь можно было ставить крест. А ведь осталось всего два этапа конкурса, полгода до вожделенного гранта, который позволил бы мне заниматься наконец практическими исследованиями. И как теперь вообще показаться ему на глаза?

***


Утром я чувствовал себя отвратительно как никогда. Бессонная ночь, помноженная на угрызения совести и отчаянные мысли о том, что доктор МакКой теперь уж точно настоит на моём увольнении, вытянула из меня все силы. Хотелось доехать до работы, закрыться в своём уютном мирке и сделать вид, что всё в порядке.
Сулу не дал мне такой возможности. Иначе, зачем вообще нужны друзья. Хотя с такими друзьями и врагов не нужно. Он застал меня за вялыми попытками составить отчёт для окулистов после ланча.
– Какая муха тебя вчера укусила? Ты что устроил?
– Перестань, – я отчаянно застонал, уткнувшись лбом в столешницу. – Я и так всю ночь не спал. Он же меня со свету сживёт.
– Так пойди и извинись перед ним. Может, ещё обойдётся, если будешь достаточно убедителен.
– Одна твоя гениальная идея уже привела к тому, что я на грани увольнения, – винить Сулу в этом было жалкой попыткой оправдать себя, но, в конце концов, я бы ни за что не заговорил с Боунсом на вечеринке, если бы не друг. – Я не хочу ему вообще на глаза попадаться.
– Да брось, у него с утра была успешная операция, он сейчас должен быть в благодушном настроении. К тому же тебе действительно стоит извиниться.
– Знаю. Ладно, я схожу. Может мне повезёт, и за пять минут к нам поступит кто-нибудь тяжёлый.
– Иди-иди, – рассмеялся мне в спину Хикару. – Герой.
Шутки шутками, а колени у меня по мере приближения к кабинету Боунса дрожали всё сильнее. Особенно когда из-за двери мне навстречу выпорхнула Ухура и сочувственно улыбнулась.
– Паша, а Боунс как раз тобой интересовался. Личное дело у Пайка запросил, чтобы изучить, – каким чудом я устоял на ногах – сам не понимаю. В горле пересохло, а перед глазами потемнело.
– Уволит, – мысленно я уже собирал немногочисленные вещи и уходил из больницы.
– Что? За что? – видимо я совсем плохо выглядел, раз Ухура подошла ближе, придержав меня за плечи.
– За оскорбление, – выдавил я наконец.
– Ты? Оскорбил Боунса? – Нийота ошарашенно уставилась на меня. – Так вот о ком все с самого утра перешёптываются!
Отлично, только сплетен нам сейчас и не хватало.
– Может он не примет меня? – я в отчаянии посмотрел на неё. – У него дел срочных нет?
Ухура покачала головой.
– Нет. Паша, ты только не бойся. Пайк не позволит тебя уволить. Ты же у нас гений.
Вчера за этой фразой последовала катастрофа. Сейчас грозила вторая.
– Пойду.
В дверь кабинета я даже не постучался – поскрёбся, надеясь, что меня не услышат. И обречённо выдохнул, услышав твёрдое
– Войдите, – отрывисто, сухо, отрезая пути к отступлению. Дверь, казалось, весила тонну, но всё-таки открылась. Я тенью шмыгнул внутрь и привалился к ней спиной, боясь, что кто-то услышит, как меня будут с позором увольнять.
– Ну здравствуйте, Чехов Павел Андреевич, – МакКой отвёл взгляд от экрана, на котором без сомнения был открыт файл с моим личным делом, и обжёг меня ледяным взглядом.
– Я… Здравствуйте, Макдоктор… – язык заплетался, от страха я кажется забыл не только английский, но даже родной язык. – Я… меня вчера… муха… того.
– Да, я заметил, – всё ещё буравя меня взглядом, кивнул он.
– Или я это… с цепи сорвался.
– Вот это уже больше похоже на правду.
– Значит, я с цепи сорвался.
– Присядьте, – неожиданно он поднялся из-за стола.
– Я… предпочитаю умереть стоя, – я понимал, что снова несу околесицу, но остановиться уже не мог.
– Сядьте, я сказал, – в голосе послышалась сталь, и я подчинился, усаживаясь в кресло для посетителей.
– Что же, Чехов Павел Андреевич, – у него получалось не Чехов, а твёрдое «Чеков» и это резало слух, особенно сейчас, когда он медленно и обманчиво расслабленно обошёл стол и навис надо мной. Я инстинктивно попытался отстраниться, подняться из кресла, чтобы хоть немного уменьшить разницу в росте. – Сидеть – тихо, без эмоций и до того жутко, что я вжался в кресло, больше всего желая с ним слиться. – Вчера вы позволили себе прилюдно утверждать, что во мне нет ничего человеческого.
– Но я… мало ли что я… не обращайте на меня внимания… – я мямлил и понимал это.
– Ну как же не обращать. Вы у нас эдакий глас народа. Или думаете, что я не знаю, что вы выражали этими словами не только своё мнение, но и мнение очень многих в этой больнице обо мне и моих методах работы.
– Нет, я… Неужели, – я знал, что удивление вышло неубедительным, но держался из последних сил. Боунс неспешно мерял шагами кабинет продолжая.
– Вы публично меня оскорбили. В присутствии наших коллег и посторонних людей. Мало того, что это показывает всю глубину вашего неуважения ко мне лично – вы осознаёте, насколько это может отразиться на репутации больницы?
– Я вовсе не испытываю к вам неуважения.
– Вы лжёте Чехов. Вы постоянно увиливаете от прямых ответов. Что вы за человек такой? За два года работы никаких нареканий кроме тех, что исходят от меня. Вы нарочно выводите меня из себя?
– Нет, я…
– Вы утверждаете, что я бесчеловечный, сухарь с медицинским справочником вместо сердца. Как по-вашему, что я должен с вами сделать в том случае, если я такой, каким вы меня воображаете?
– Я… вы… вовсе не бесчеловечный. Я не хотел вас оскорблять. Вы… очень даже человечный, сердечный и мокрый, – я осознал, что ляпнул и прикусил язык. Это уже ни в какие ворота не лезло. – П-простите, я не знаю, зачем это сказал… ну, что вы мокрый, я имел ввиду добрый.
– Вы издеваетесь? – Боунс задохнулся от возмущения. – Вы пришли сюда, чтобы продолжить меня оскорблять?!
– Я… извиниться.
– Не понимаю, чем я заслужил такое к себе отношение? Тем, что требую от вас выполнения вашей работы? Я имею на это право, чёрт возьми, вы всё-таки и мой подчинённый в том числе, – голос мужчины сорвался на крик.
– Простите… мы, на самом деле вас любим… где-то глубоко в душе. И восхищаемся вами.
– Так глубоко, что это походит на издевательство, а не на восхищение? – едко отозвался МакКой.
– Н-нет, – я не знал, что ещё можно сказать.
Доктор вернулся за стол, но проигнорировав стул, уселся прямо на столешницу. Тишину разорвал тяжёлый вздох. Я даже отвлёкся от сосредоточенного изучения рисунка коврового покрытия, рискнув взглянуть на него. Странно, сейчас, в синей хирургической форме, с опущенными плечами он не казался мне таким пугающим как обычно. Яркий свет из окна смягчил суровые черты лица, зато стали особенно заметны тёмные круги под глазами. Я никогда не задумывался, чего ему стоили его бесконечные операции за сухими строками статистических данных – один случай неудачи на пятьдесят спасённых жизней.
– Должно быть, вы считаете себя весьма остроумным молодым человеком, – его голос звучал иначе – устало и как-то надтреснуто. – Я для вас пугало, над которым можно вволю поиздеваться, чтобы пощекотать себе нервы. А потом прийти в мой кабинет и наговорить гадостей, прикрывшись извинениями, так, Павел Андреевич?
– Я вовсе не… Простите за это всё. Я не хотел вас обидеть. Не сейчас, – видеть его таким было странно, непривычно и совсем не страшно.
– И, тем не менее, вам это удалось. С блеском, браво, Чехов. Знаете, будь моя воля – я бы подписал приказ о вашем увольнении ещё с утра. Но персонал вас обожает. Даже Спок. Чем вы только всем так приглянулись – не понимаю.
– Я… Доктор, я… – осмелев я встал, делая неуверенный шаг, в его сторону.
– Оставьте свой лепет тем, кому это интересно, – Боунс резко встал, так, что я отшатнулся и, шагнув к подоконнику, тяжело упёрся рукой в откос. – Вы мало представляете себе, как я живу. Сколько вам – двадцать два года, верно?
– Д-да.
– Полны энтузиазма, идей и энергии. Всё ещё впереди – тусовки, девочки и вся жизнь. А я десять лет назад, будучи немногим старше вас, приехал сюда с двадцаткой в кармане, сменой белья и документами в рюкзаке. У меня жена отняла всё, всю жизнь, дом, деньги, работу, дочь, да ещё ославила на всё Восточное побережье. Только потому, что я никогда не скрывал от неё то, что нас связывает только дочь. Если бы не Пайк я бы под забором сдох. Меня дома никто не ждёт. Никому не нужен разведённый ворчащий врач-трудоголик, предпочитающий мужчин, который уж простите, разучился верить людям, да ещё и отдающий половину зарплаты на алименты дочери. Я не видел собственного ребёнка десять лет. Знаете, что такое настоящее одиночество? Это когда ты готов выстоять двенадцать часов на операции, лишь бы только не возвращаться домой. Когда друзья зовут тебя на вечеринки просто из жалости. Когда единственное, что есть в жизни кроме пива и телевизора это работа. Мне тридцать шесть лет, я много младше Пайка и Маркуса, а вы считаете меня дряхлым стариком и не отрицай этого, – в его голосе была такая горечь, что у меня предательски защемило сердце. – Я ненавижу вечера и выходные, потому что мне просто некуда себя деть. Вся моя жизнь осталась в Джорджии.
– Я… вам действительно тридцать шесть лет?
– А на сколько лет я выгляжу? – он невесело усмехнулся.
– На… – я никогда всерьёз не задумывался на самом деле, сколько же лет моему персональному кошмару. Но почему-то всегда считал, что ему уже за сорок. А на деле нас разделяли всего четырнадцать лет. – На тридцать пять, – молодец Паша, хорошая попытка. Судя по хмыканью МакКой тоже оценил. Леонард. Точно, его зовут Леонард.
– Мне правда жаль. Простите меня, я не имел намерения обидеть вас сейчас и прошу прощения за своё поведение вчера. Мне нет оправдания. Только не увольняйте меня. Мне некуда идти, – к горлу подкатил комок. Ведь он же должен понять, если то, что я сейчас видел перед собой и есть настоящий Леонард МакКой, конечно, а не попытка сыграть на моём доверии и ударить побольнее.
– Я бы не смог, даже если бы хотел этого. Пайк вцепился в вас, как будто вы величайшее сокровище в мире, – он вздохнул. – Идите, Чехов, работайте. Считайте, что ваши извинения приняты, – Боунс обернулся, очевидно, взяв себя в руки, и уселся за стол.
– Спасибо, – я впервые за два года смог широко и искренне улыбнуться в его присутствии. И чего я, правда, себе навыдумывал? Передо мной сидел ещё довольно молодой и очень усталый мужчина с проницательными и печальными зелёными глазами, цвет которых завораживал. И как я не замечал раньше? – Так я пойду?
– Идите, идите, – словно захлопнулась невидимая дверь, и Боунс снова стал собой – раздражительным гением нейрохирургии. И только где-то глубоко под слоем этой чёрствости жил Леонард, собравший свою жизнь из осколков, бесконечно одинокий и жаждущий если не любви, то хотя бы не-одиночества. Это было откровением, которое невозможно было игнорировать.
– Ну как? – под дверью меня уже поджидали Кристин и Ухура. – Уволил?
– Нет.
– Странно, что это с Боунсом сегодня? – хмыкнула Нийота, а у меня внутри словно тёмная удушливая волна поднялась злость.
– Леонард. Его зовут Леонард, – и поспешил к себе, чувствуя как спину жгут два изумлённых взгляда. Что-то во мне за эти десять минут в кабинете МаКоя перевернулось. Оказалось, что два года я жил в своём придуманном мире и демонизировал человека, который заслуживал этого не больше, чем Дженис Рэнд. Того, кого стоило бы пожалеть, а не оскорблять.

В тот вечер я впервые с момента окончания стажировки задержался на работе. Я уже дважды перепроверил отчёт для неврологии и три раза выходил к автомату с кофе, хотя по сравнению с тем, что мог сварить сам, там продавалась сущая отрава. Свет в кабинете МакКоя всё ещё горел, не смотря на то, что ночная смена уже заступила. В третий раз я столкнулся лицом к лицу с доктором Джейлой Скотт, которая и должна была сменить Боунса на дежурстве.
– Ты чего до сих пор здесь?
– Да так… накопилась кое-какая срочная работа, – получилось достаточно обтекаемо, чтобы сойти за правду.
– А-а-а, снова доктор МакКой? – понимающе кивнула Джейла. – Он неисправим, верно? Мне даже жаль его. Хотя некоторые и имея жену не видятся с ней неделями, – женщина вздохнула, тепло улыбаясь. Я знал, что её муж был инженером-конструктором, равно влюблённым в свою жену и в своих «деток», так он называл боевые истребители. И он действительно мог неделями не бывать дома.
– У Скотти всё в порядке? – попытался я увести разговор от опасной темы.
– Да, как всегда. Немного расстроен, что пропустил вчерашнюю вечеринку и не встретился с Джеймсом, но думаю, переживёт. А ты, я слышала, оторвался на славу.
– Да уж, на славу, – я почувствовал, как к лицу приливает кровь. Больничные сплетни удивительно живучи, и мне оставалось только стиснув зубы ждать, пока весельчакам вроде Джейлы подкинут более интересную тему для пересудов.
От мучительной участи повторять историю своего позора меня, как ни странно, спасло появление МакКоя. Увидев меня, он нахмурился.
– Чехов, что за внезапное рвение к работе? Ваш рабочий день окончен. Вы уже часа два как должны быть дома, или куда там вы после работы ходите. Или рассчитываете на прибавку за сверхурочные?
– Я… перепроверял кое-какие отчёты, – врать ему не получалось, несмотря на то, что внутренности сейчас не скручивались в тугой узел от страха. Моя жалкая попытка его не обманула.
– Вот как. Похвально, но не лучше ли будет раз и навсегда научиться добросовестно выполнять свою работу с первого раза, чтобы не приносить свою драгоценную личную жизнь в жертву должностным обязанностям?
– Д-да, вы правы, доктор МакКой.
– До свидания, доктор Скотт. Мистер Чехов, можно вас на пару слов?
– Конечно. Пока, Джейла, передавайте привет Скотти.
Я не мог вообразить, о чём он хочет поговорить, но послушно последовал за ним до самого своего кабинета. И только когда дверь в мой кабинет захлопнулась и он обернулся ко мне, я понял, что Боунс был зол.
– Мистер Чехов, я понимаю, что вы, возможно, чувствуете себя чем-то мне обязанным, но не оскорбляйте меня своей жалостью только потому, что я в минуту слабости имел неосторожность рассказать вам лишнего. Я не нуждаюсь ни в чьей жалости, сочувствии или покровительстве. Личная жизнь это ещё не всё. Множество людей живут в одиночестве и ничуть от этого не страдают. У меня есть работа, я уважаемый человек и не позволю вам испортить мне репутацию вашими щенячьими глазками. Идите домой или к своей девушке и оставьте меня, наконец, в покое! – Леонард резко развернулся и решительно распахнул дверь кабинета.
– У меня нет девушки, – сам не понимая зачем, обратился я к широкой спине. – У меня её и быть не может – я предпочитаю мужчин. И я думал, что именно с утра вы были собой. Но нет, настоящий вы, наверное, именно сейчас, – плечи, обтянутые потёртой тканью куртки чуть дрогнули, но он вышел, не сказав ни слова. А я понял, что за этот безумный день умудрился влюбиться в этого невозможного, упрямого, грубого и оказавшегося необъяснимо притягательным мужчину.

***

Идея порадовать МакКоя чашкой настоящего вкусного кофе с утра пришла мне в голову спонтанно. Пару недель после происшествия в кабинете, я честно старался вести себя тише воды, ниже травы и по возможности не попадаться ему на глаза. Даже для него этого должно было быть достаточно, чтобы я не показался навязчивым. И будто невзначай расспрашивал Кристин о его привычках. Лучше чем она Леонарда в центре знал разве что доктор Пайк, но спрашивать у него о пристрастиях Боунса в кофе было бы, по меньшей мере, странно. Чепэл тоже смотрела на меня с недоумением, но охотно делилась информацией – то ли думала, что я пытаюсь узнать врага в лицо, то ли ей просто хотелось обсудить начальство с кем-то кроме привычных собеседниц на посту медсестёр. Так я и стал обладателем сведений о том, что Леонард любит крепкий кофе без молока и сахара, зато с ложкой коньяка, горький, как он сам. А в дополнение массу мелочей, вроде родинки за левым ухом, марки его парфюма и сигарет и о том, что он совершенно отвратительно одевается. Я и сам это заметил – он, словно специально, прятался вне работы в мешковатые джинсы, застиранные рубашки и чудовищные безразмерные куртки.
Я нашёл самый лучший сорт кофе, из тех, на какие хватило денег, терпкий, с приятной горчинкой, словом идеальный для того, чтобы пить его без добавок. Потратил немаленькую сумму, чтобы купить бутылку хорошего коньяка. Я смог подгадать время, чтобы приехать на работу раньше Боунса, вызвав удивление у дежурных медсестёр. Пришлось пустить в ход всё своё обаяние, чтобы добыть ключи от его кабинета. И я успел выскочить из него и закрыть дверь буквально за секунды до того, как в коридоре показалась знакомая высокая фигура. Чуть позже я должен был принести ему отчёт, а пока предпочёл ретироваться в противоположную сторону, более всего опасаясь, что по моему лицу он всё поймёт. В такие моменты я завидовал Споку, который умел держать все эмоции глубоко внутри, не позволяя никому узнать, что же он чувствует. Я для всех был открытой книгой. Оставалось только ждать. Нервное напряжение нарастало, за следующий час я умудрился сломать карандаш, облиться собственным кофе и случайно удалить почти готовый отчёт для кардиологии. Сердце замирало от каждого звука шагов, а телефон всё молчал. Но от резкой трели, прозвучавшей через час, я едва не подпрыгнул.
– Чехов, зайдите ко мне с отчётом, – в голосе МакКоя не было ничего. Ничего, что могло бы меня успокоить уж точно.
И всё-таки я надеялся, что мой небольшой знак внимания пришёлся ему по душе. Ну не цветы же ему носить, в самом деле.
В кабинете Леонарда всё ещё витал слабый аромат кофе, когда я просочился внутрь. Сам хозяин кабинета, по всей видимости, изучал чью-то историю болезни.
– А, Чехов, это вы, – похоже, он увлёкся и не заметил, как я вошёл.
– Я отчёт принёс, – улыбка у меня всё ещё выходила слабой. На краю стола я заметил знакомую чашку. Пустую, насколько я мог судить.
– Что же, давайте посмотрим, – от случайного, мимолётного прикосновения его пальцев к моим, когда я передавал ему папку, меня словно током дёрнуло. И я был благодарен, что он никак не прокомментировал ни поспешность, с которой я отдёрнул руку, ни смущение, явно отразившееся на моём лице. Леонарду было не до меня – его куда больше занимал отчёт. И впервые он не начал критиковать меня с первых же страниц.
– Хм, неплохо, видите, Чехов, когда вы хотите – вы умеете работать и весьма успешно.
– Я люблю свою работу, – звучало, наверное, слишком избито, но мне действительно нравилась моя должность и работа с цифрами. Было какое-то чувство сопричастности с теми маленькими чудесами, что происходили в нашем центре ежедневно. Я всегда считал, что врачи это особенные люди, но сейчас готов был преклоняться перед одним единственным доктором, если бы только он это позволил.
– Это похвально. А мне сегодня моя работа преподнесла сюрприз, – тёмные зелёные глаза смерили меня чуть насмешливым взглядом.
– В самом деле? – лишь бы не подвёл голос.
– Да. Представьте себе, сегодня с утра, когда я пришёл в кабинет, меня здесь дожидалась кружка хорошего кофе, приготовленного именно так, как я предпочитаю. Как думаете – кто мог проявить такую заботу о моём настроении с утра?
– Удивительно, да, – я и сам слышал, насколько неискренне звучит мой смех. – Может, это Кристин? Она о вас всегда заботится.
– Ах, Кристин, моя опора и поддержка – он усмехнулся. – Только знаете, Чехов, мне доподлинно известно, что мисс Чепэл пришла сегодня на полчаса позже, чем я. И никак не могла оставить в моём кабинете горячий кофе. А вот вы сегодня явились на работу необычно рано.
– В-вы думаете это я? – если я хотел изобразить праведное возмущение, следовало бы совладать с голосом, так и норовившим сорваться. – С чего бы мне делать вам кофе?
– Вот и мне интересно, зачем. И да, Чехов, я считаю, что это вы принесли мне кофе. Просто у вас отчего-то не хватает мужества в этом признаться. А мне казалось, вы русские считаете себя храбрецами. Но вы оказывается просто лживый и трусливый мальчишка.
– Я вовсе не трус! И не носил я вам кофе, что бы вы там себе не выдумали! Мне что, по-вашему, совсем нечем заняться – только кофе вам носить? – моя бабушка называла такое моё поведение «вожжа под хвост попала». – Если у вас нет никаких нареканий к отчёту, то я пойду работать! – я вздрогнул от резкого звука – МакКой резко встал и хлопнул ладонями по столу. А в следующую секунду с силой толкнул в мою сторону злополучную кружку. Оказалось, что в ней ещё оставалось немного жидкости и спустя ещё мгновение на моей рубашке расплывалось несколько безобразных пятен.
– Потрудитесь убрать это из моего кабинета, Чехов.
– Вы… – я ошарашенно переводил взгляд от белевшей на фоне тёмного ковра кружки на свою рубашку, и наконец, на лицо Боунса, преисполненное досады. – Вы никогда ни с кем не позволяли себе такого поведения. Если бы я вас не знал, то подумал бы, что вы ко мне неравнодушны, доктор, – пусть я готов был сгореть со стыда за свои слова, но что-то в его взгляде уверяло меня, что я пока ещё в здравом уме.
– Если вы не замолчите и не уберётесь отсюда немедленно, я вас сам вышвырну, – угроза была более чем реальной – он всё-таки превосходил меня и ростом и силой.
– Тогда я точно поверю, что вы ко мне того, – стало жарко от одной мысли, что он и вправду мог испытывать ко мне хотя бы симпатию.
– Убирайтесь, наконец! – рявкнул Боунс в сердцах, стряхивая моё оцепенение. Он отвернулся к окну, то ли пытаясь успокоиться, то ли не в силах на меня смотреть. Я, словно под гипнозом присел, поднимая злосчастную кружку, и попятился к двери. – И не смейте больше приходить сюда без вызова.
– Я не… – в поясницу ткнулась ручка, и я, не закончив фразу, поспешил выскользнуть за дверь. Похоже, я всё-таки сделал ещё хуже, чем было. Успокаивала только мысль, что впереди было два выходных дня и у МакКоя будет время переварить эту ситуацию и остыть.
И всё же кофе ему явно понравился, и уже после ланча я решился на отчаянную глупость – попросил Кристин передать Леонарду весь пакет с ароматными зёрнами. И позволил себе немного помечтать о том, как мы могли бы пить его вместе на залитой солнечным светом кухне после очень долгой и жаркой ночи.
– Только очень прошу, не говори от кого он, – я посмотрел на неё самым умоляющим взглядом, на какой только был способен. Чепэл покосилась на плохо замытые бурые пятна на моей рубашке, вздохнула, но кивнула и бумажный пакет забрала.
– Ты играешь с огнём, Паша.
– А я люблю опасные игры, я ведь русский. Слышала о русской рулетке? – я шутливо подмигнул, надеясь, что нервозность удалось скрыть за бравадой. Судя по её улыбке, что-то да вышло.
Уходя вечером домой, я словно бы почувствовал спиной знакомый тяжёлый взгляд, но побоялся обернуться. Пусть это было малодушно, но проще оказалось считать, что он смирился с моей очевидной ложью.

***

Выходные привычно закрутили меня в череде домашних дел. Да ещё мама позвонила так некстати и потребовала едва ли не посекундного отчёта о прошедшей неделе. Бесполезно было отпираться и напоминать, что мне уже не десять и даже не семнадцать и два года я живу вполне самостоятельно не испытывая особых неудобств. Ей всё время казалось, что я слишком худой, бледный и измученный. И стоило только нажать кнопку завершения вызова в скайпе, как ожил мобильный. На экране светились цифры незнакомого номера, но я не придал этому особенного значения. Кто знает – может кто-то сменил номер или просто ошибся.
– Алло? – а в следующую секунду я едва не выронил трубку.
– Алло, это Леонард, кхм, доктор МакКой, то есть, – хрипловатый низкий голос с этим невозможным едва различимым акцентом бил по нервам как слабый ток.
– Д-да. Здравствуйте, – кто бы ни дал ему мой номер, я готов был одновременно убить этого человека и расцеловать.
– Я… – он замолчал, словно собираясь с мыслями. – Извините меня Павел, я вчера немного вспылил и вёл себя как последний мудак. В конце концов, это ведь действительно могли быть не вы, с этим чёртовым кофе. Не знаю, что на меня нашло.
– Но... – сейчас, когда меня не гипнотизировали его невозможные глаза, я чувствовал, что смогу сказать правду. – Это действительно был я. Я принёс тот кофе. Простите, я тоже не знаю, зачем вчера отпирался. Видимо, я действительно трус, – нервный смешок вырвался сам собой.
– Вы… Чехов, вы просто невыносимы, – как-то устало выдохнул МакКой. – Хороших выходных.
Я не успел ответить – он завершил разговор прежде, чем до меня успел дойти смысл его слов. Сложно было поверить, что он действительно позвонил мне, чтобы извиниться за сцену в кабинете, хотя мог бы просто извиниться на работе, а то и вовсе не извиняться. Я тоже был хорош. К вечеру воскресенья я уже и сам не был уверен, что мне не приснился этот разговор. Единственным реальным напоминанием о его звонке была мерцающая строчка в списке входящих вызовов. Его номер телефона. Я бы не решился позвонить ему сам, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Но до самого понедельника я, наверное, раз двести разблокировал телефон, чтобы просто посмотреть на этот набор цифр, только в мыслях раз за разом повторяя тёплое и звонкое имя «Леонард». От него сладко щемило в груди и хотелось своего собственного маленького чуда. Хотя бы в виде утреннего кофе не в одиночестве. О большем я не мог даже помышлять.

Стоит ли говорить, что на работу в понедельник я не шёл, а буквально летел, больше всего желая просто увидеть Боунса, пусть даже издалека. Но вместо этого, в раздевалке я наткнулся на горько рыдающую растрёпанную Кристин. Рядом сидела, заламывая руки, Дженис Рэнд.
– Ну, прекрати, Кристин, – она ласково погладила Чепэл по плечу. – Ты же всё знала.
Кристин всхлипнула и помотала головой, пряча мокрое лицо в ладонях. Похоже, она дежурила в ночную смену и собиралась уходить, но что-то помешало. Дженис перевела на меня печальный взгляд.
– Что с ней? – я присел перед Кристин на корточки и осторожно сжал обтянутое светлой тканью формы колено.
– Это всё Спок, – вздохнула Рэнд. – Она ему призналась с утра, а он… Ну, ты же знаешь, у него Джим, – девушка испуганно покосилась на Кристин, зарыдавшую с новой силой. – Не знаю, на что она только рассчитывала.
Я тоже не знал, поэтому только и мог, что поглаживать подругу по колену, пока она не затихла. Все знали о Споке – это было верно. Многие знали, что когда-то у него был короткий и не очень захватывающий роман с Нийотой, которая отзывалась о Грейсоне с неизменной теплотой, но в весьма сдержанных и обтекаемых выражениях. А после появился Джеймс Кирк, ставший камнем преткновения в их отношениях и одержимостью Спока. Мало кто верил, что сдержанный, неукоснительно следующий правилам доктор Грейсон всерьёз увлёкся таким легкомысленным и порывистым человеком, как Джим. Многие пытались вернуть доктора «на путь истинный», но на каждой вечеринке он снова и снова появлялся в обществе голубоглазого красавца-капитана и по-своему, по-Споковски светился изнутри от счастья. Хотелось бы мне найти человека, рядом с которым я смог бы стать таким же умиротворённым и счастливым. А вот Кристин, похоже, была из тех, кто считал Кирка просто странной прихотью Спока. Но всё же её было жаль. Тем более что вряд ли Грейсон облёк свой отказ в мягкую форму – несмотря на всю его вежливость, чуткость Споку была чужда.
– Пойдём, – я потянул Чепэл за руку. – У меня в кабинете есть бутылка коньяка. Ты ведь уже закончила работу на сегодня?
– Д-да, – всхлипнула Кристин.
– Идём, незачем всем видеть тебя в таком состоянии, – немного алкоголя и отсутствие лишнего пристального внимания ещё никому не вредили.
Она позволила себя увести, едва ли понимая, куда я её веду, поглощённая своим горем. Только когда я усадил её в любимое кресло Сулу и сунул в дрожащие пальцы стакан с коньяком, она немного пришла в себя.
– Паша, спасибо тебе, – она залпом осушила стакан и поморщилась. – Какая я всё-таки глупая.
– Брось, Кристин, – я присел рядом. Чепэл крутила в руках пустой стакан, сверля взглядом одной ей известную точку на полу. – Влюбляясь, глупеют все до единого, помнишь?
– Стоило совершить подобную глупость, чтобы ты начал цитировать «Гордость и предубеждение», – её губ коснулась слабая тень улыбки. – И всё-таки, на что я надеялась? У него же есть Джим, с чего вдруг ему менять эту шикарную задницу и голубые глазки на такую, как я?
– Ты очень хорошенькая, – я действительно так считал. Кристин была много старше, но если бы меня хоть сколько-нибудь привлекали женщины, то я был бы счастлив, обрати она на меня своё внимание. – Дело ведь вовсе не в тебе, понимаешь? Я был бы рад, если бы ты была моей девушкой... Если бы они меня привлекали, конечно, – а вот теперь Чепэл уже смеялась.
– Ты просто солнышко, Паша, она взъерошила мои волосы. – Леонард дурак, если не понимает этого.
– Если не понимаю чего? – я вздрогнул, услышав за спиной знакомый голос. Он вошёл совершенно по-кошачьи бесшумно. Кристин улыбнулась в ответ на мой умоляющий взгляд. Ещё не хватало ему знать о моих переживаниях. – Мисс Чепэл, с вами всё в порядке?
– Да, всё отлично. Неважно, – она поднялась, потянув меня за собой. – Что-то я совсем расклеилась. Поеду домой и буду весь день смотреть слезливые мелодрамы и поглощать галлоны мороженого. Спасибо за поддержку, милый, и за это, – Кристин вернула мне стакан. – Хорошего дня, доктор МакКой.
Я был уверен, что она нарочно оставила нас наедине так поспешно. Но всё ещё не находил в себе сил взглянуть на Боунса, буквально прикипев взглядом к носам его кроссовок.
– Значит вы у нас Чехов не только лжец и трус, но ещё и позволяете себе пить на работе? – я вскинулся, с вызовом глядя ему в глаза. Вот уж в этом он не мог меня обвинить. В первый раз бутылка была открыта ради него, а сегодня ради Кристин. Но спустя секунду я понял, что пропал, завороженный его взглядом, в котором плясали весёлые черти. Я слишком хотел его увидеть, я слишком много думал о нём все выходные. Я всё-таки умудрился влюбиться в него, как глупая школьница и не хотел этого отрицать.
– Не более чем вы, доктор МакКой, – он хмыкнул и склонил голову, признавая поражение.
– И спаиваете коллег. Нехорошо, мистер Чехов. Нужно серьёзно заняться вашим воспитанием, – я опешил. Он флиртовал и не скрывал этого. Ни бархатных игривых интонаций в голосе, ни смешинок в глазах, ни томной хищной грации, которую обрели его движения. Этот мужчина был мне незнаком, пусть даже смотрел на меня колдовскими зелёными глазами доктора МакКоя.
– Так займитесь, pojaluista, – в горле пересохло, и последнее слово я уже шептал.
– Охотно займусь, – он даже ухмылялся сейчас как-то иначе. – Может, сегодня вечером и начнём? Я знаю один чудный ресторанчик с европейской кухней, который вполне подойдёт для первого… урока, – он шагнул ближе, и мне пришлось ухватиться за стол – ногам я не доверял. Он приглашал меня на свидание. Захотелось себя ущипнуть, убедиться, что я не сплю. Что с ним случилось за выходные? Кто этот незнакомец и куда он дел моего хмурого доктора?
– Я… да, – спустя несколько томительных мгновений я совладал с голосом.
– Хорошо. Вот адрес, – на стол рядом с моими пальцами опустился лист бумаги, а кожей я ощутил мимолётное прикосновение. – Тогда встретимся там в девять?
– Конечно, – я попытался улыбнуться, но получилось, пожалуй, слишком скованно. Я всё ещё не мог поверить, что это происходит наяву и со мной.
МакКой давно ушёл, а я всё не мог выпустить из рук листок с адресом. Не сон. Я честно ущипнул себя за руку, стоило ему выйти. Было больно. Но поверить в то, что Леонард действительно пригласил меня на свидание, было куда сложнее. И только осознание, что, несмотря на столь бурное начало дня, работать я ещё и не начинал, немного отрезвило меня, заставив оттеснить мысли о вечере на второй план. Меня ждал упорядоченный мир цифр, а о том, как себя вести с ним в неформальной обстановке, можно было подумать и после. И всё же на ланче Хикару смотрел на меня с подозрением.
– Ты прямо светишься сегодня. Выкладывай, что случилось?
– Ничего, – но губы предательски разъезжались в улыбку. – Всё просто отлично.
– Ну да, – покачал головой Сулу. Впрочем, посвящать его в планы на вечер я не собирался – это ведь были не только мои планы, а Боунс вряд ли оценил бы очередные слухи о своей личной жизни, которые неизбежно поползли бы по больнице. Сулу был хорошим другом, но слишком близко общался с Нийотой, а уж она бы такого шанса не упустила.
– Не ты один в последнее время странный. Ухура, веришь ли, рассказала, что Боунс советовался с ней о мужской привлекательности, – я едва не поперхнулся соком. Так вот откуда эта игривость. Что же, вполне в духе Нийоты посоветовать что-то подобное. И всё-таки было бы самообманом сказать, что мне была неприятна мысль, что Леонард обратился за помощью к Ухуре, точно зная, что она не будет держать это в тайне, только ради того, чтобы произвести на меня впечатление.

Продолжение в комментариях.

@темы: фанфики, гиковское, МакЧехов, Star Trek

URL
Комментарии
2016-11-20 в 05:29 

Элата
Хле́ба и зре́лищ! (лат. Panem et circenses) — возглас римской черни в римской империи (Ювенал, сат. X). Существует удачный перевод этой фразы (с точки зрения ее эмоционально-культурной составляющей),- "Жрать и ржать".
читать дальше

URL
2016-11-20 в 05:31 

Элата
Хле́ба и зре́лищ! (лат. Panem et circenses) — возглас римской черни в римской империи (Ювенал, сат. X). Существует удачный перевод этой фразы (с точки зрения ее эмоционально-культурной составляющей),- "Жрать и ржать".
читать дальше

URL
2016-11-20 в 05:33 

Элата
Хле́ба и зре́лищ! (лат. Panem et circenses) — возглас римской черни в римской империи (Ювенал, сат. X). Существует удачный перевод этой фразы (с точки зрения ее эмоционально-культурной составляющей),- "Жрать и ржать".
читать дальше

URL
2016-11-20 в 05:34 

Элата
Хле́ба и зре́лищ! (лат. Panem et circenses) — возглас римской черни в римской империи (Ювенал, сат. X). Существует удачный перевод этой фразы (с точки зрения ее эмоционально-культурной составляющей),- "Жрать и ржать".
читать дальше

URL
   

Галерея бредовых видений

главная